Как я видел эти вещи

Spread the love

Дневник моего отца Яниса Гринвалдса 1940 –1945
(Фрагмент)

В советский год (1940-1941)

17 июня
Красная армия входит в Ригу. Мимо вокзала на улицу Марияс едет машина Ульманиса . Её провожают удивление и свист. Льётся кровь у префектуры. Раненых рабочие увозят. Около 22 часов рядом со Splendid Palace мне в грудь тычет револьвером капрал батальона генерального штаба. Не даёт идти на улицу Свободы. «Силой заставим подчиниться!» Зовёт двух вооружённых солдат батальона генерального штаба, приказывает показать паспорт и идти домой.

21 июня
Демонстрация направляется к Центральной тюрьме освобождать заключнных. На набережной Даугавы я вливаюсь в демонстрацию рабочих порта. (…) На набережной, напротив советских военных кораблей в Даугаве, какой-то тип повис на опорах столба трамвайных проводов, пытается держать речь: «Вон из Риги Красную армию! Да здравствует Ульманис!» Толпа – всё скопище народа на набережной с кораблей – срывают этого дурачка и хотят сдать милиции, которая ещё только начинает образовываться. Нас останавливает красный офицер, забирает бесстрашного агитатора и чего-то ждёт. Мы тоже ждём. Подходит трамвай. Офицер выходит на пути, поднимает руку. Трамвай останавливается, открываются двери. Офицер запихивает задержанного в трамвай, даёт знак и трамвай уезжает. Повернувшись к опешившим людям, офицер вытягивает обе руки, что-то бормочет и улыбается. Никто из публики не улыбается. До сих пор не могу понять этого поведения, внезапного вмешательства.

22 июня
В политуправлении получаю назад печатную машинку, часть документов и записную книжку из рук тех, кто меня допрашивал и арестовывал . Они мило смеются мне в лицо: «Хотя бы пять – десять лет ты бы получил, но после этого нового поворота приходится всё отдавать вам обратно!»
(…)

14 июля
Выборы в Сейм.

21июля
Первая сессия. Советская  Латвия.

24 июля
До сих пор я занимался агитаторством на общественных началах. Сегодня меня вместе с одним из первых лиц Союза крестьян Дардзаном назначили ликвидатором Латвийского акционерного банка.
(…)

5 августа
Советская Латвия принята в состав Советского Союза. Огромные праздничные демонстрации на Рижских улицах.
(…)

1941 год

14 июня
Вывозят врагов народа: социал-демократов, «бундистов», «защитников» и прочих. В вывозящих машинах смогли увидеть и детей с пионерскими галстуками. Их родители были ведущими членами социалдемократической или бундистской (еврейские социалдемократы) партий во времена Ульманиса. Офицеры, заговорщики и шпионы сопротивляются.
(…)

18 июня
Профсоюз учителей организует экскурсию в Москву. Военная атмосфера пугает людей, желающих мало. Член правления профсоюза Август Вейденбаумс разрешил комсомольцам нашей школы присоединиться к экскурсии. Теперь я еду в Москву вместе с Янисом. (…)

20 июня
Сказочно красивая выставка и метро. Янис и один хорошо ориентируется в Москве. Он сам ещё раз едет на выставку, пока я работаю в школах. Нами руководит представитель профсоюза Алксне, старая комунистка, чудесньй, сердечный человек. Официально групой руководит Бумбиерис, так как я отказался, хотел быть свободнее. Из ЧК нас сопровождает Иванов. Он очень заботлив, обеспечивает нам всюду доступ. В Москве царит абсолютное спокойствие, без сплетен и злых мыслей как в Риге. Мы счастливы и радостны. Всюду гостеприимство и вежливость.

22 июня
На выставке восхищены картой Советского Союза из драгоценных камней. Вдруг наша руководительница Алксне меняется в лице. Отведя нескольких из нас в сторону, она взволновано сообщила: «Сегодня утром Германия напала на нас!» Бумбиерис: «Россия побьёт Германию!» – «Конечно,» отвечает Алксне, «но нам угрожают предательства, не все предатели пойманы и ликвидированы в 1937 году, они будут вредить, и они опаснее Германии! Борьба будет тяжёлой, но победим.» Стало очень тяжело. Грустные мысли были связаны с войной. Я часто в последнее время видел во сне войну и неудачи. Что станет с моим сыном, когда я пойду воевать? (…)

2. В колхозе. В латышской дивизии(1941-1942)

22 августа
День проходит в хлопотах хоть как-то уладить пребывание Яниса. Официально оформил Икауниека опекуном. Хочу обеспечить Янису возможность посещать школу, но в профсоюзе, в отделе образования и всюду получаю отказ. От колхоза за дни работы получил 350 рублей. (…) Всё это со своей одеждой и ценностями оставил сыну. Потом обнялись и расстались. Сам ушёл в чёрных рабочих брюках и в такой же блузе. С Островским не верим, что вернёмся с фронта, но надеюсь, что Янис доживёт до победы и счастливых дней.

23 августа
Мы в пути. Чем ближе к Горькому, тем чаще встречаем латышских добровольцев. На последних станциях нас уже сотня. Настроение боевое, стремимся на фронт. (…)

1942 год

2 марта
Фронт не движется. В одну из ночей пропали два солдата из окопов. Не были достаточно бдительны, и их утащили немцы? Или сами перебежали к немцам? Необычное событие. Волнующее. Надо быть бдительнее! Посылка сыну: махорка, табак, мыло, 2 пары носок, 1 пара тёплых перчаток, 60 гр масла, 40 гр сахара, консервы, 3 куска мыла, 1 – для волос, 4 пачки папирос, платок. Всё, что можно купить в военторге.
Получил письмо из Кирова от одного рабочего, в котором он рассказал мне, что Янис в больнице. Там скудное довольство, но за табак в Кирове можно получить всё, чтоб я слал сыну табак, раз я не курю, так рассказывал Янис, который лежал рядом с ним в больнице. Лечат как попало и мало уделяют внимания Янису. Из профшколы не навещают и продуктами не поддерживают. Очень мучаюсь, думая о положении сына. Перевод сыну на 1 000 рублей, надеюсь так облегчить ему жизнь. (…)

2 апреля
Всё мои попытки остаться на фронте бесполезны. Нужна операция на животе. Врач приказывает ехать. Сдаю деньги и акты. Выписываю новый аттестат на сына на 550 рублей в месяц. Надеюсь таким образом облегчить его тяжёлое положение. Днём сын в моих мыслях, а ночью я вместе с ним в снах. Редка ночь, когда мы не вместе. Днём мысленно разговариваем. Так я живу в двух мирах. В одном мной движет осознание долга, а в другом – боль сердца. Грустны письма сына. А в последнее время вообще долго их нет. Думаю, сюда не могут доставить. Но иногда страшно, и терзает неизвестность. Глубока печаль отца, знающего о несчастье своего ребёнка.

3. Госпиталя (1942)

13 апреля
(…)
Хозяйке дома 28 лет. У неё красивая дочь. Сама мечтает о немцах как о хороших и тонких кавалерах. Муж хозяйки в Красной армии. Мы её упрекаем. Она: хоть стреляйте, но я всё равно скажу, что они лучше наших мужчин! Хозяйка почти впадает в истерику. Кажется, один из санитарных сержантов – её теперешний любовник. Ещё один к ней ездит из ближней части. Хозяйка получает от санитара продукты для  больных, что у неё живут, и часть присваивает.
(…)

24 мая
В Кирове бросил письмо для моего сына. Смотрю в окно и думаю, если б он только знал, что я проезжаю мимо, он бы бежал мне навстречу по вокзалу. Встретимся на обратном пути. Буду здоров, навещу его.
(…)

7 июня
Температура с утра 36,1. Получил извещение о смерти Яниса. Горящее отчаяние разрывает сознание. Разум отказывается верить в случившееся. Чувства протестуют. Такого гениального сына больше нет. Моя жизнь сломана. Не вижу смысла дальнейшей жизни. Без слёз переживаю невыносимые мучения. Если б мог хотя бы заплакать. Янис умер 17 февраля. После воспаления лёгких была низкая температура, опухли ноги, неправильное питание. Брошенный, одинокий.
(…)

15 июня
Пишу письмо Н.Н. Языковой – ФЗО 4 в Кирове, политруку, с просьбой о каких-нибудь подробностях смерти моего сына.
(…)

9 июля
Письмо из Кирова, от Языковой. Ничего не знает о смерти Яниса, не интересовалась им во время его болезни.

21 июля
Киров. Иду в ФЗО 4. Языкова водит меня по кладбищу. Она не знает, где похоронили Яниса, не знает и когда похоронили. В конце концов показывает большую яму для захоронений. На всём кладбище нет второй такой большой. Остальные хотя бы напоминают могилы. Ужасно! Иду в больницу. Там грубые, изголодавшиеся люди. Янис умер в 12 палате. Так в бумагах. Никто не помнит его и ничего не может мне рассказать. Ледяное безразличие. В то время многие умирали. Было холодно на улице и в больнице. Его бросили в яму в белье. Одежда – на складе. Взял только шарф – половину, которую я послал ему, а вторую половину носил сам, пока не попал в больницу. (…)
Иду в город к соседу Яниса по палате, честному рабочему Рыбакину, тому, который писал мне на фронт, чтоб я прислал Янису табака, за который в Кирове можно купить всё. Он сейчас в деревне, болеет язвой желудка. Янис был милым, сердечным, хорошим мальчиком – рассказывает дочка Рыбакина и сама чуть не плачет. Она, навещая отца в больнице, видела Яниса. Иду на вокзал. Ночую на вокзале на скамье.

6. Пусть будет 191. отдельный автотранспортный батальон. Россия. Беларуссия. Украина (1943 – 1944)
1944
11 февраля
Со мной в комнате разместился парторг Михеев. Хороший человек. Только очень мало образованный. Примерно два класса. Тоже был директором школы. Рассказывает, как он проверял учителя природоведения: «У меня были  подозрения, я задал вопросы. Ответы мне показались не марксистскими». Немного не по себе, когда представляю себе учителя. Михеев был и первым секретарём района. Он этим очень гордится: «Понимаете, первый самый высший во всём районе!»

7. Освободители Польши (1944 – 1945)

11 августа
Чувствую себя лучше. Получил из КОПа трёх тёлок. Завожу длинные разговоры с врачом, поляком, и другими медицинскими работниками, тоже поляками. На редкость сердечные, интеллигентные. В усадьбе с помощью её владельцев разместили госпиталь. Они верят, что власть перейдёт в их – интеллигентов – руки. Поэтому, при отступлении немцев, они развили бурную деятельность. Госпиталь отлично оборудован, а раненых нет. Несколько больных – поляков. Сестрички – аристократки, красавицы. (…)

8. Насильники Германии (1945)

7 фервраля
Начальник штаба, лейтенант Якименко, хвастуется передо мной, что наши люди из нашего батальона один за другим, стоя в очереди, насиловали латышек. Где эти несчастные живут, мне не сказал, хотя я и настаивал. Похоже, что Якименко, старый член партии, сам организатор и участник этих злодейств.

19 февраля
(…) Снова жалобы на изнасилования в польских семьях. Одного насильника поймал. Низенький, маленький мерзкий человечишко. Угрожал застрелить, дал по морде в присутствии польской семьи. Стоят. Молчат. Упрекаю поляков, почему не сопротивляются, не зовут на помощь. Они махают рукой. Вломятся другие, будут делать тоже самое. Изнасилованная милая польская девочка, лет 14-15, выглядит очень жалко. Волна изнасилований катится без преград. Если бы в данном случае я не сдержался и застрелил жалкого кретина, трибунал присудил бы мне высшую меру, этим ещё больше поддержав волну злодеяний. Стыд и отчаяние! Мы же воюем во имя человечества!
(…)

9 мая
МИР
Вчера в 23:00 капитулировала Германия. Парад – митинг для подчиняющихся штабу частей тыла. С трибуны неразборчиво говорит пьяный майор Хронов. Мерзость, стыд. В конце говорит: Закрываю праздник. Всем 100 гр вина. В других частях нет ни вина, ни водки… Немцы боятся уезжать отсюда на места своего прошлого жительства. Евреи, узнав, что мир, все вдруг стали здоровыми и уехали работать в Кирпицу…
Немки с удовольствием танцуют и флиртуют с солдатами. Мать запирает дочерей, а сама бежит к солдатам. Дочери вечером выпрыгивают через окно и не отстают от матери. Еврейка с моего постоя мне себя почти предложила. В полночь, когда мы одни в доме, пришла ко мне поговорить. Воздержался. Она мне рассказала, что в Кёльне она – жена значимого гитлеровца. Сыну около года, абсолютный блондин. Она – с чёрными волосами. Противоречие. Почему её пощадили? Муж – влиятельный нацист? Или у неё какое-то другое задание? Например, как плату за неуничтожение воспитать сына настоящего гитлеровца. У меня нет сомнений, что мальчик – не её сын. За какую плату она воспитывает сына нациста? Почему она мне навязывается?

Но это проблемы уже мирного времени… Я продолжаю быть офицером Советского Союза мирного времени в военных частях на оккупированной территории Германии.

Перевод с латышского Eлены Буданцевой


Карлис Ульманис – латвийский премьер-министр, совершивший политический переворот в 1934 году. После установления советского режима пропал без вести в лагерях. – Прим. переводчика

Автор был арестован при режиме Ульманиса – Прим. переводчика

Back to Top