Латвийская литература – Андра Нейбурга

Spread the love

Провинциальная Эвридика
Рассказ

Эпиграф:
Божественный Амур, страдания любви есть счастья высшего блаженство
(Из либретто для оперы Глюка «Орфей и Эвридика»)

Многие называют её красивой – по-своему красивой, своеобразно красивой. Слово «своеобразно» прибавляется как бы извиняясь или защищаясь.

Её тело, пластичное на сцене, в жизни для всего было слишком большим –  слишком большим для барной табуретки, для кресла в кинотеатре, слишком большим для дверей в комнату, в которых она всегда неловко натыкалась на косяк, слишком большим для узких проходов между столиков кафе. Слишком большим для зеркала в шкафу, в которое ей больше не хотелось смотреться. Но смотреться приходилось. И всюду носить с собой этот центнер плоти и костей, из которых Бог щедро создал её великолепное почти двухметровое тело.

Актриса, звезда провинции. Маленький городок у моря, жизнь в котором пробуждается на три месяца в году – когда сюда приезжают отдыхающие. Когда прибрежные отели наполняются гостями, на террассах звучит скрипка, а в ночных клубах ди-джеи, пёстрые как иноземные попугаи, играют где-то в тысячах километров отсюда написанную музыку. Когда заканчивается сезон в местном театре, а в кинотеатрах показывают старые фильмы с Томом Крузом и Джулией Робертс, когда единственную пешеходную улицу заполняют слишком сладко пахнущие дамы в белых одеждах, которые, позвякивая дешёвыми украшениями, демонстрируют, что выбрали этот курорт из-за благоприятного спокойствия северного солнца, а не потому, что не могут заплатить за более роскошные курорты в тёплых землях, где стаями летают те перелётные птицы, у которых в клювах золото.
Всё здесь маленькое.
Всё, кроме Евридики.
На берегу этого же самого серого моря далеко на востоке и далеко на западе находятся другие, утопающие в свете и шуме, города, где жизнь не останавливается ни зимой, ни летом, ни днём, ни ночью; города со своими театрами и своими звёздами. Но мечта о них потускнела.

Евридика грустна. Грусть – это основное состояние её души.
Грусть о том, как хрупко всё в этом мире.
Всё, кроме Евридики.

Сегодня у Евридики юбилей. Тридцать проведённых в театре лет.
Театр за эти годы был два раза ремонтирован, Евридика – ни разу.
Она и театр подходят друг другу. Запах пыльного бархата кулис и пудра Евридики, запах пота от пожелтевших затасканных подмышек парчового платья королевы, поскрипывающие доски сцены и мокрый кашель курильщика, который время от времени сотрясает огромную грудь Евридики и делает её голос таким страстно страстно страстно низким.
Где-то в мире другие, окутанные славой и деньгами, звёзды борются против возраста всеми возможными средствами. Мысли о смерти усыпляются борьбой против целлюлитных задов и обвисших грудей. Как биороботы с по-девичьи сверкающими глазами глядят с обложек журналов на Евридику её удачливые сёстры. Евридика не грустит и не завидует, только иногда удивляется, в какой части искусственного тела, под каким имплантатом зашиты и замаскированы старые и усталые души этих женщин.

Евридика выросла в детском доме, далеко от моря, в глубине маленькой страны, и она так и не узнала, кому пришло в голову дать ей это чужеземное, мифологическое имя. Ни одного Орфея, например, в детском доме не было. Не было ни Федры, ни Пенелопы, только Янисы, Алексеи, Илзы и Дацы.

В средней школе она была большой серой мышью. Подпирающая стенку на танцах, сторожащая сумочки своих подруг.  Улыбающаяся, глотая слёзы. Кавалер ордена красных ушей.
Зеркальный шар сельского дома культуры, медленно вращавшийся над головами танцующих, преломлял свет прожекторов, и Евридика в 16 лет в тёмном углу танцевального зала в первый раз поддалась красным, хмельным горячим рукам. Там случилось что-то, одновременно волнующее и отвратительное. После этого она, вспотевшая и неловкая, в пыли под стульями искала сумочку подруги. Не нашла. Подруга была взбешена, а Евридика, не смотря ни на что, – в странно приподнятом настроении и счастлива. Через два месяца она сбежала из школы, сделала аборт в районном центре и поступила в одну из театральных студий столицы.
Там она впервые услышала известную оперу Глюка «Орфей и Эвридика» и уже никогда не расставалась с этой музыкой. Одна полка в её квартире была заполнена записями этой оперы – в различных интерпретациях и с разными исполнителями.

Евридика Максимова.
Начав работать в театре, она отбросила свою фамилию и стала просто Евридикой.
Ни одного Орфея она за время своей жизни до сих пор не встретила.
Молодая, высокая, несомненно талантливая, но немного деревенская девчонка ни во время театральной студии, ни после неё не привлекала пареньков маленького провинциального театра – любящих себя, пластичных, тренированных, крепких, с оттопыренными задницами, холёными руками.
Всё-таки она, как бы случайно, заимела ребёнка. Какой-то прохожий оставил ей его как память о короткой, несбывшейся и немного бесславной ночи. В этот раз она не стала делать аборт.
Мужчинам она вдруг начала нравиться, когда достигла настоящей зрелости, уже около сорока. Она расцвела ярко, как хризантема, отбросила глубоко укоренившиеся предрассудки о том, как надо одеваться, что бы скрыть природные недостатки, начала ярко краситься и позволяла себе вольности в мыслях и словах. Да, и в работах. В театре это было время её самых главных ролей.  Она и в жизни уже отыграла вторые роли и теперь взялась за главную.
Её мужчины, в основном, были небольшого роста, измученные жёнами и неудачами, непризнанные и неоценённые, и у них были проблемы с потенцией. И всегда моложе Евридики. Они плакали, припав к её материнской груди, они спали, зарывшись в неё, как рыба зарывается на дно в ил реки, и хотели, чтоб их жалели. И Евридика жалела. Поддерживала их мужское достоинство, рассказывая, что их расстройства психосоматического характера, и с вдохновением артиста, врождённой страстностью и отработанной техникой помогала их преодолеть.
Восстановив себя морально и физически, они бросали Евридику.
Только грусть никогда не покидала её.
– Не смотри ты так, – просили её многие. Но Евридика молчала и смотрела, и выражение огромных, подкрашенных чёрным, по животному грустных глаз одновременно пугало и притягивало мужчин.
Евридика смотрела и любила их всех. Любила, жалела, съедала, переваривала и потом выплёвывала. Но, уже выплюнув, продолжала любить ещё долго долго.
Евридика, колыхнув телом, поднялась из-за стола для завтрака и отправилась к телефону.
– Зюзи?
– Привет, мам. У меня тут человек, ты что хотела?
– Ничего. Как дела сегодня?
– Хорошо, мам, но у меня тут человек.
– Я не спала всю ночь.
– Опять?
– Хорошо, если часа два.
– Почему?
– Ну, суставы.
– Но почему ты не пьёшь лекарства, мам?
– У меня желудок их не переносит, ты же знаешь!
– Мам, извини, у меня нет времени. У тебя ведь в четыре интервью, или нет? Тебе не надо собираться?
– Да. Мне не нужно было соглашаться. Я провалюсь.
– Перестань, всё будет хорошо, как всегда.
– И кашель становится всё сильнее. Я совсем не могу спать.
– Ты должна бросить курить.
– Это не от курения, у меня был вирус, и кашель мокрый и становится всё сильнее. И я совсем не могу спать.
– Тогда поговори ещё раз с врачом.
– Он ничего не знает. И мокрота иногда совсем жёлтая. И я не сплю больше чем…
– Мам, у меня, правда, нет времени, у меня тут человек.
– А я не человек. Я только хотела сказать, как плохо я себя чувствую. И выгляжу страшно. Как назло – именно сегодня. Потому что я не могла спать. Я не знаю, зачем я согласилась. Ты хоть что-нибудь сделала с тем мясом?
– Я сделала фальшивого зайца, мам, ну правда, у меня тут…
– Знаю, знаю, у тебя там человек. Как ты думаешь, что мне подать на ужин, как ты думаешь, – если я закажу в том новом суши-баре? Элиза и Артуры придут на телевидение, а потом сразу ко мне.
– Это было б чудесно, мама, а теперь…
– Он получился хорошо?
– Кто?
– Тот заяц. Ты подлила в тесто минеральной воды?
– Мам, меня ждут!
– Ну, хорошо, всё. Тогда в семь?
– В семь, мам, пока.
– Пока. Подожди!
– Что?
– Как ты считаешь, мне стоит одеть тот зелёный костюм?
– Он симпатичный, мам. Пока.
– Пока.
– Мам!
– Да?
– Я тебя люблю, мам.
– Да, да.
Евридика выдохнула и положила трубку.
Вставила диск в музыкальный центр и вынула из шкафа зелёный костюм.
Важно, не то, как ты выглядишь, а то, как ты себя чувствуешь.
Враньё.
Важно, как ты себя чувствуешь. Потому что – как ты себя чувствуешь, так ты выглядишь.
Враньё.
Важно, как ты выглядишь. Потому что – как ты выглядишь, так ты себя чувствуешь.
Тоже враньё.
В зеркале кто-то, кто играет тебя – статная женщина с блестящими чёрными волосами, большим лицом. Высокий лоб, крупный прямой нос, широкие красные губы, волевой подбородок.
Морщины.
Состарится красиво и с достоинством.
Давно, очень давно Евридика и её подруга Элиза торжественно пообещали это друг другу. Только что это могло бы значить?
Сиреневый шерстяной платок с серебряной ниткой, коричневые хлопчатобумажные колготки в чёрные низкие туфли? Или тёмно-синий учительский костюм, брошь президентши, нейлоновые колготки и лодочки на среднем каблуке?
Красиво стареть умеют учёные – всякие химички, микробиологички, инфектологи.
Евридике и Элизе это было не суждено.
Зелёный костюм был сильно декольтирован.
Последний любовник бросил Евридику шесть месяцев назад. На двадцать лет моложе её, женатый, с маленьким ребёнком. Он был единственным, о ком Евридика не рассказала дочери, потому что муж дочери был того же возраста.
Время ехать.
Евридика села в свою малолитражную машинку. И там было слишком мало места. Но она была экономичная и дешёвая.
Мелко моросил осенний дождь. С моря дул промозглый ветер.
Где, чёрт подери, остались те годы, ещё недавно всё было впереди.
По дороге надо заехать в новый суши-бар и заказать что-нибудь для вечера.
Пейзаж медленно проплывал мимо окон машины, в серой мгле чуть просматривались порыжевшые кроны деревьев, дальше от дороги темнели кособокие, как будто накренившиеся от ветра силуэты лачуг.
Мелкий дождик с переднего стекла монотонно стирали дворники. Евридика нажала на плей – зазвучал хор скорбящих пастухов и нимф.
Огни едущих навстречу машин гасли в густом тумане, а вблизи они каждый раз на мгновение мигали как огоньки на Рождественской ёлке, светло и торжественно обещая чудо. Но чудес нет.
К этой музыке нельзя привыкнуть – ничто, ничто не могло быть прекраснее смерти Эвридики в день свадьбы, прекрасней, печальней и торжественней хора скорбящих, тоски и боли Орфея.
Без боли нет любви. Ну, ведь нет. Разве не так?
Мог ли бы быть пейзаж за окном таким же прекрасным без голоса Дженет Бейкер?
Она увеличила громкость. Ах, этот сентимент, который так не подходит большим женщинам – слеза тепло покатилась по щеке, прохладной как стекло окна.
Возраст бездонен, безмятежен и мудр?
Чушь. Возраст – это страх и темнота. И страх темноты. Возраст – это робкое нащупывание дороги вперёд взглядом, обращённым назад.
Начали запотевать стёкла.
Она остановилась у суши-бара и заказала на ужин: маки, хаки, тыры-пыры, то и это. Хотя Евридика была здесь впервые, обслуживающий молодой человек её знал. Он был крепким бычком невысокого роста, с тёмными бессовестными глазами, смотрел на неё снизу исподлобья.
– Но Вы же Евридика?
– Да.
Он как бы улыбнулся.
– Мне понравилась ваша моно-пьеса, я её смотрел три раза.
– Ну, здесь зимой нет ничего другого, что смотреть.
– Вы были такая… и каждый раз другая.
– Это уж точно не комплимент, – сказала Евридика.
– Извините, – парень покраснел.

Евридика ехала дальше. Ещё не наступил обед, но во всём – в небе, в освещении, тенях, людях, – уже чувствовался вечер, ночь. Таков конец ноября в этом краю.
В фойе на телевидении её ждала нервная руководительница передачи. Молодая девушка с популярного государственного телевизионного канала.
– Здравствуйте! Нас уже ждут в гримёрной!
– А что, я опоздала?
– Нет, ни в коем случае… но это всё-таки прямой эфир, поэтому лучше… и я хотела согласовать, видите ли, в передачу будет включена реклама, продюсер…
– Мои возражения могут что-то изменить?
– Нет, на самом деле нет, – признала девушка.
– Ну, тогда.
– Евридика!!! Максимова! – их прервал двойной громкий крик, и по коридору приближались Артуры – старые друзья Евридики ещё со времён учёбы, уже десятки лет вместе, оба театральные критики, оба яркие и интеллектуальные, надо сказать – слишком яркие, слишком интеллектуальные и, наверно, вообще слишком – для этого города с одним театром и пятью премьерами в год.
– Артуры!
– Сладкая наша!
– Милые!
– Милая!
Немного иронично они обнялись и обменялись воздушными поцелуями, большой Артур поцеловал Евридику в ухо, распространяя облако духов Joop!, и снова застыл, погрузившись как всегда в свои мысли, маленький притронулся к её рукаву и театрально прошептал:
– Пять-де-сят, Евридика!
– Тсс, дурачок, – ответила Евридика, – не ори на всю страну.
– Кто ж этого не знает.
– Знать – одно. Как на мне смотрится костюм?
– Ты потрясающа как всегда, дорогая. Только, может, тебе всё же стоило бы иногда подумать о своих годах.
– Пусть о них думают другие.
– Вспомни Ваилду, – маленький не мог угомониться, – если у женщины слишком много румян на лице и слишком мало одежды на теле, это всегда свидетельствует об отчаянии.
– Рада слышать, что ты хотя бы ещё считаешь меня женщиной. Почему не были в театре?
– Этот проклятый дождь, знаешь, я совсем не могу спать, тазобедренные суставы. Если так будет продолжаться, Артуру скоро придётся возить меня на коляске. И ещё этот кашель, такой сухой, раздражительный, прямо грудь разрывается, прошлой ночью вообще не сомкнул глаз.
– Ты действительно плохо выглядишь, – признала Евридика. – У тебя очень нездоровый цвет лица, и глаза как у кролика. Тебе нужно больше времени проводить на свежем воздухе. Вы будете среди зрителей или за кулисами?
– Здесь нет «за кулис», Евридика, дорогая,  здесь есть «за кадром». Но – да, мы будем среди зрителей.
– Только не вздумай задать мне какой-нибудь глупый вопрос.
– Ни за что, Евридика, ты всё равно не сможешь сказать мне ничего нового.
– Знаете, уже три, – позволила себе вмешаться руководительница передачи.
– Так тогда ещё целый час, – отпарировала Евридика. – Элиза!
Сюда тащилась Элиза. На пять лет старше Евридики, она тоже не могла жаловаться на недостаток плоти, только всё её богатство было сконцентрировано на тонких и хрупких костях и создавало впечатление, что крепко на них не держится – как гора желе, которая в любой миг угрожает сползти с краёв тарелки. Женщина очень маленького роста таскала своё физическое тело как улитка свой домик, и ей, очевидно, было тяжело передвигаться.
– Элиза, какая радость!
– Милая!
– Милая!
– Я всю ночь не могла спать, – просипела Элиза. – Спина. Мне, наверно, в конце концов придётся оперироваться.
– Тебе нужно было бы немного похудеть.
– Ты же знаешь, это не из-за веса!
– Милая!
– Милая!
В воздухе прошелестели два поцелуя.
– Тебя увидит вся страна, Евридика! Какая радость, что тебя наконец-то оценили. Целая передача. И если это не был К.М., которого я видела выходящим из правительственной машины, я готова съесть прокладку от своих трусиков.
– Я на твоём месте и с твоим зрением так бы не рисковала, милая, – сказала Евридика.
Странно, а я испугана, подумала она.
У Элизы немного размазалась губная помада и оставила следы даже на зубах. Евридика провела языком по своим и промолчала.
Она всмотрелась в Элизу. Пигментные пятна, три рыхлых подбородка, редкие волосы. Щитовидная железа. Кольца на пухлых красных пальцах.
Только вещи стареют красиво. Поэтому они и заслужили жить дольше людей.
Элиза слегка помахала Артурам. Отношения между этими тремя скорее можно было назвать неизбежностью в таком маленьком городке, чем близкими дружескими отношениями.
Элиза была поэтессой. Хорошей. Настолько хорошей, что уже не имело значения, где она жила – в столице или в провинции. Настолько хорошей, что её стихи включались в список обязательной литературы уже в течение двадцати лет, а её «Грустную охотницу» пели хоры и пьяницы, и знали наизусть все, кроме самой Элизы, которая её просто забыла. Что касается личной жизни, то время своего расцвета Элиза пережила в юности, когда её маленькие, изящные ручки и ножки, её тонкие розово-прозрачные пальчики, её бутончатые губки, её широкие, голубые глаза поэтессы и просторные греческие хитоны сводили мужчин с ума, и Евридика на литературных мероприятиях часто сторожила сумочку своей старшей подруги. В глубине души Элиза так и не смогла простить Евридике её метаморфозы и неожиданного женственного расцвета в то время, когда она сама всё больше стала напоминать крота с выпученными глазами и перепаханной кожей.
– Нам надо идти, – строго сказала руководительница передачи.
– Держись, Евридика, – подбодрила Элиза.
– О чём ты говоришь.
В гримёрке она позволила себя лишь напудрить. Приехавшая сюда специально с целой командой передачи гримёрша очень извинялась – веки, они у вас размазались, понимаете, глаза выглядели бы лучше, если б я изменила контур теней.
– Но я этот контур провожу именно так, – сердито сказала Евридика. – Я здесь не собираюсь никого изображать.
В павильоне для съёмок было невыносимо жарко, свет прожекторов резал глаза.

Где-то за завесою этого непроглядного света в амфитеатре для зрителей сидели Артуры и Элиза.  Эта мысль не принесла облегчения.
– Мы начнём после титров с рекламы ТВ-магазина, – прошептала ведущая. – Потом я вас представлю зрителям, а потом последуют вопросы. Не волнуйтесь!
– Конечно, нет, – сказала Евридика.
Конечно, да, – подумала она.

Евридика пялилась в монитор, в котором только что ещё могла видеть себя. Теперь там появилось название передачи «Наши любимцы» и сразу после этого – изображение, на котором стройная женщина, слегка вибрируя телом, лежала на пляже в кресле, с белой плоской медицинского вида повязкой на бёдрах.

ВИБРО ПОЯС
Выгляди более стройно и спортивно без диеты и физических усилий,
Если хочешь иметь подтянутый живот, обверни вокруг себя Vibro Massager Belt, сядь в кресло и расслабься.
7 лат 65 сантим

Евридика напряглась.
– Ну, что ж – здравствуйте, наши дорогие зрители! Наш сегодняшний гость – актриса Евридика – в её большой юбилей. Богатая впечатлениями жизнь проведена в приморском городке, в котором…
Глупо, думала Евридика. Могла б и назвать эти годы. Кто-нибудь подумает, что их ещё больше.  Она слышала, как был упомянут детский дом, учёба в столице, первая и последняя роль в кино – в фильме, который полностью провалился, и который вообще никто не помнит.
– … ваши любимые роли? – её вырвал из прострации настойчивый голос ведущей.
– Гм. – Евридика смутилась. – Я сыграла много ролей, да. Вообще трудно сказать. Все любимые.
Она не могла собраться с мыслями.
Последняя роль Евридики в жизни была полнейшей неудачей. Она пыталась использовать давно найденные навыки, не замечая, что они ей больше не подходят. Это, по-крайней мере, помогало избежать похожих ошибок на сцене.
– Люди помнят вашу необычную интерпритацию Дездемоны. Скажите, что для Вас означала эта роль и как Вы пришли к…
– Я была очень большой Дездемоной.
Ведущая ждала продолжения, среди зрителей кто-то безответственно прыснул со смеху, и после напряжённого момента молчания стало ясно, что Евридика больше ничего не скажет.
– М-да.
Во время работы над ролью Дездемоны Евридика была влюблена в одного продавца компьютеров. Паренёк был хрупкий и изящныйкак букет гвоздик, и её Дездемону внутренне раздирали страсти Отелло. Да, тогда люди ехали смотреть на неё даже из столицы.
Хоть бы поскорее можно было уйти.
Ведущая в это время сама пыталась заполнить паузу – нельзя же было ограничиться одним предложением, говоря о самой большой роли Евридики. Она успешно закончила и обратилась к следующей теме.
– А есть ли какая-нибудь не сыгранная роль… какая-нибудь, которую Вы мечтали или ещё надеетесь сыграть…?
Евридика молчала. Не было похоже, что она слышала вопрос. В воздухе витал запах тлеющих проводов. Она чувствовала,  как капельки пота текут вниз по животу от окончания груди, и понимала, что на зелёном шёлке костюма проступят тёмные пятна.
Волнение вдруг куда-то ушло. Всё равно всё пропало.
– Ну, какая-нибудь роль, которую Вы очень… очень хотели, но по разным обстоятельствам…
– Эвридика, – как будто очнувшись чётко, громко и однозначно сообщила Евридика. – Я бы хотела сыграть Эвридику.
– Иии… что именно привлекает Вас в этом образе?
– Сломанная судьба, насильно отнятая смерть.
Тишина.
Почему люди дали ей такое имя и не дали умереть невинной?
В мыслях прозвучал мотив скорбящего хора.
Слишком поздно, так красиво она не умрёт – посреди танцев в день своей свадьбы. Так красиво вообще редко кому везёт умереть. Орфей получил свою любимую, удовлетворил свою страсть, за это дав Эвридике сомнительное счастье умереть ещё раз, смертью, которую, непонятно почему, называют естественной – в пожилом возрасте, в постели, не держа мочу, хрипя, захлёбываясь в собственных секретах, с отёкшими ногами, эмфиземой лёгких, глазными яблоками желточного цвета.
У Евридики начался кашель. Она не могла его остановить.
– Рекламная пауза, – оптимистично сообщила ведущая.

ГЕЛЬ ДЛЯ ГРУДИ
Упругая грудь без вмешательства хирурга! Революционно новый натуральный продукт Aphrodite Bust Perfection Lotion вернёт вам то, что отняло время, поднимет обвисшую грудь и разгладит морщины.
Возьми измерительную ленту и убедись в разнице!
Исследования показывают, что Aphrodite приподнимает кончики грудей даже на 4 см!
7 лат 65 сантим

Кашель прошёл.
– Мы возвращаемся в студию. У нас в гостях актриса Евридика. Роли вашей жизни…
– Кончики грудей и правда поднимаются на 4 сантиметра? – спросила она.
– Ха-ха. – Ведущая попыталась рассмеяться. – Я этого не проверяла. Сейчас, знаете ли, такое время, когда люди много внимания уделяют своему внешнему виду и физической форме, даже слишком много. Да, кстати – может быть, наших зрителей интересует ваше отношение к возрасту. В каждом возрасте ведь есть своя прелесть, правда?
– Не правда, – отрезала Евридика.
Надо было бы подняться и уйти, но кресло было слишком тяжёлым и стояло слишком близко к столу, чтобы изящно встать. Всё окончательно пропало, она же с самого начала знала,  что не надо было соглашаться.
На мгновение она увидела в мониторе зрителей, среди них Артуров и Элизу, они выглядели смущёнными и сидели как чужие, смотря строго перед собой.
– Пофиг, – сказала себе Евридика. – Пофиг.
Невыносимо хотелось задымить.
И потом снова кашлять.
И давит гадкое кресло.
Ничто не имеет никакого смысла, и не будет иметь.
Ведущая продолжала сказку про жизнь Евридики, очевидно боясь задать ей ещё какой-нибудь вопрос. Было упомянуто турне по Америке, не говоря о том, насколько оно было неудачным, напомнено о коротком замужестве с когда-то популярным, а теперь непопулярным политиком. Евридика почти забыла об этом эпизоде своей жизни и слушала с огромным интересом.
Ведущая облегчённо вздохнула, когда началась следующая рекламная пауза.

КОЛЬЦО НАСТРОЕНИЯ
Не играй в лотерею с судьбой! Контролируй свои решения с помощью кольца настроения! Кольцо настроения безопасно для здоровья, из металла, не содержит никеля и упаковано в красивую бархатную сумочку.
2 лата 99 сантим

– Вы могли бы хоть чуть-чуть поучаствовать и помочь! – с началом рекламы заорала на Евридику разозлённая, доведённая почти до слёз ведущая.
– Разве я не отвечаю на Ваши вопросы? – искренне удивилась Евридика.
– Но что Вы отвечаете? Это… они… какой-то кошмар! У нас ещё десять минут, постарайтесь хоть немного, а то люди подумают, что Вы впали в старческий маразм.
Евридика весело улыбнулась и помахала рукой невидимым зрителям в амфитеатре.
Рекламная пауза закончилась.
– Мы снова в студии. Наш гость – Евридика – актриса, вклад которой в театральное искусство…
На сколько, чёрт подери, она заказала эти суши? Чтоб не перепутать? На шесть или на семь? Придётся переодеться, этот костюм совершенно потный. Элиза, Артуры, дочь, муж дочери. Пять, вместе с ней – шесть. Мама, я тебя очень люблю. Да, да, я тебя тоже.
Но этого всегда было слишком мало, чтобы жить.
Евридика была полумёртвой.
– Вы могли бы сказать, что, по-вашему, значит счастье?
Это было вопросом одного из зрителей.
Евридика, застыв, смотрела сквозь свет в ту сторону, где скрывался невидимый вопрошающий. Голос молодого мужчины.
– Счастье – это не знать, – сказала Евридика. – Со знанием заканчиваются чудеса.
Она так устала. Так сильно устала знать. Конец каждого начала был так однозначно очевиден.
– Что мы могли бы Вам пожелать на прощание? – спросила ведущая.
– Ах, да всё равно, – ответила Евридика.
Ведущая пожелала ещё много хороших ролей, простилась с ней и поблагодарила. Её глаза были холодными.
Два душевных сказал К. М.
Кто-то преподнёс цветы, чашку кофе с эмблемой передачи и комплект дешёвой косметики.
Евридика поднялась на ноги и наткнулась на студийный стол, опрокинув каким-то проводом стакан воды.
Как корабль, медленно и торжественно, не смотря по сторонам, она плыла в сторону зрителей, где маячил силуэт Элизы.
– Всё, – сказала она, – ну вот. Быстро домой.
Маленький Артур всхлипывал.
У Элизы в глазах стояли слёзы, она обняла подругу.
– Ты была собой, милая. Несмотря ни на что.
Евридика вынула из сумочки мобильный телефон и включила. Прозвенел сигнал короткого сообщения.
«Жизнь странная штука. Я хочу доставлять тебе радость» – прочитала Евридика.
Номер был незнакомый. И она знала конец всех начал.
Но всё-таки чудеса никогда не кончаются.
Через мгновение Евридика втиснулась на сидение своей маленькой машинки. Завела её и нажала на плей.

Перевод с латышского Eлены Буданцевой

Back to Top