Латвийская литература – Имант Зиедонис

Spread the love

Сказки

Синяя сказка

Синий-синий конь в горохе!
Синий конь в горохе!
Я видел его вчера.
Он жевал синие цветы гороха, а я знаю, почему он синий.
Собрались кони со всего света – чёрные, чалые, гнедые, саврасые, вороные и в яблоках – и сказали:
– Если машины победят – мы все погибнем. Сделаем так, чтоб один наш конь был вечным!
И они решили, что вечный конь будет синим. Это цвет мечты и надежды.
Коню дали синие крылья и назвали его
СИНИЙ КОНЬ НАДЕЖДЫ.
И ещё на Общем Собрании Всех Коней решили, что Синий Конь будет одинок. Ведь сильнее всех печалится и мечтает, надеется и ждёт одинокий. Так пусть у него не будет ни друга, ни подруги, ни синих жеребят.
И тут загрустил Синий Конь, но ему сказали, что грусть тоже синяя и очень подходит ему.
– Ты Конь мечты, – сказали ему. – Ты можешь есть и пить то же самое, что и мы, – но тогда ты погибнешь, потеряешь свой цвет. Ты Конь мечты – ты должен давать цвет незабудкам. Синие цветы – твой хлеб. А захочешь пить – отыщи за синей горой в синем бору три синие ольхи: там синий родник.
Там три синие молнии синими саблями гонят зайца.
Там три синих облака в синей бочке заснули.
Там… впрочем, сам разберёшься.
А жить ты должен в синей дали. Ведь люди надеются, смотрят вдаль. В даль моря – синего, в даль неба – далёкого, в даль леса – далёкого, синего. Только в сумерки, только синим утром, только в вечернем тумане можешь подойти к людям.
Так решило Общее Собрание Всех Коней – так оно и есть на самом деле. Увидеть Синего Коня очень трудно.
Но ранней весной, когда прилетают дрозды и в лесу зацветают подснежники, смотрите, нет ли там следов Синего Коня?
А летом идите тихо по полю. Там лён цветёт, там васильки – там Синий Конь пасётся.
А уж белую зимой глядите в сумерки, туда, где ёлки роняют свои тени. Там Синий Конь лижет синие тени.
Тот, кто едет верхом на синем коне, весь мир видит синим. Черёмуха для них синяя, заяц синий, даже гриб-дождевик и тот синий.
Вот почему латыши говорят: синие чудеса!
Синий Конь – синее чудо. И тот, кто едет на нём верхом, видит синие чудеса.
Правда, Синий Конь почти никого к себе не подпускает.
Разве только некоторых поэтов.
Но если у вас есть немного синего овса… Есть у вас горсточка синего овса?

Янтарная сказка

– Как? У тебя нет янтаря? – Глаза у Крота сделались огромными, как булавочные головки. Это означало, что Крот удивлён, ведь у кротов глазки такие маленькие, что их почти не видно.  – Как? У тебя нет ни одного янтаря?
– Нет, – сказал я.
– Тогда следуй за мной, – строго сказал Крот. – Правда, у тебя какие-то редкие брови.
Крот придирчиво рассматривал меня.
– Привяжи к бровям зубные щётки, а то песок насыплется в глаза.
Махнув мне лапой, он пропал в норе. Потом снова вылез наружу:
– Ну, а ты что стоишь?
Привязав к глазам зубные щётки, я полез в нору.
Через пару часов Крот сказал:
– Ты слишком медленно ползёшь. Мы проползли только десять метров. А до озера Энгурес – десять километров. Иди лучше по земле, а я поползу. Чтоб ты меня не потерял, я буду иногда высовывать голову. Не спутай меня с другими кротами! Смотри: у меня один зуб янтарный. Высуну голову из-под земли и засмеюсь – сразу узнаешь, что это я.
Тут Крот засмеялся – крикс-крикс-крикс! – как будто трижды переломил карандаш.
Крикс! Крикс! Крикс!
Я отвязал щётки, и мы снова отправились в путь.
Добирались долго. Три недели.
По дороге я часто отдыхал. Крот не успевал за мною, под землёй ползти всё-таки трудней, чем шагать по поверхности. По пути нам попадались ручейки и канавы. Я их перепрыгивал, а Кроту приходилось ползти под ними.
Поджидая Крота, я читал книжки. Прочитал всё о кротах, о янтаре, об озере Энгурес. Оказывается, в этом озере так много янтаря потому, что когда-то здесь было море. Янтарь лежал на дне моря.
На третью неделю мы были уже неподалёку. В земле, взрытой Кротом, иногда поблёскивали кусочки янтаря.
– Отдаёшь их мне? – спросил я.
Крот засмеялся.
– Это ещё не янтарь, – сказал он, – очень уж маленький. Таких маленьких янтарчиков здесь много. Походи по картофельным бороздам.
Я походил и дейтвительно набрал полный карман янтарчиков.
Видел я, как мальчишки ходили за плугом. Отец пахал, а они шли следом и собирали янтарчики, как грачи собирают червей.
Потом мы попали в большой сосновый бор на берегу озера. Здесь не было ни кустика, ни травинки, а на земле меж сосен светлел серый мох, в котором росло много грибов.
Крот высунул головку и сверкнул – крикс-крикс-крикс! – янтарным зубом.
– Здесь, – сказал он. – Ползи за мной.
Я снова привязал к бровям зубные щётки и пополз.
Мы ползли и ползли, пока не вползли в какой-то зал. Здесь работало много кротов. Все стены были из чистого янтаря, и кроты выламывали его из стен, точили, шлифовали, пилили и сверлили.
– Здесь янтарь раздевают, – сердито сказал Крот. – С каждого янтаря снимают его камзольчик, причёсывают и так шлифуют, что все становятся одинаковыми. А потом делают из них ручки для мухобоек, янтарные мыльницы и мундштуки.
– Кому нужны янтарные мыльницы? – удивился я.
– Дуракам. Их делают глупцы для дураков.
Кроты, которые делали мыльницы, сами разукрасились как могли. Один привинтил себе янтарные уши, другой вставил янтарный глаз, третий привинтил к башмакам янтарные каблуки. Видно было, что каждый хочет показать, как сильно любит янтарь. Мне здесь не понравилось. Янтарь здесь тратили как картошку: жарили, варили, снимали кожуру.
И вдруг я услышал, как янтарь жалуется и плачет, ругает этих мастеров. Но они ничего не понимали. Они не знали янтарного языка.
– Это – глупцы, – повторил Крот. – они не знают янтарного языка. Пойдём дальше.
Привязав покрепче щётки, я пополз за Кротом. Ползли мы, ползли и приползли в новую мастерскую.
– Здесь знают язык янтаря, – сказал Крот.
И верно, я слышал как мастер разговаривал с кусочком янтаря:
– Хочешь, я сохраню этот блеск справа?
– Угу.
– А эту неровность?
– Полируй.
Здесь всё принимали во внимание, сохраняли каждый изгиб, каждую линию.
Если у какого-нибудь янтарчика было три ноги, его не мучили, третью не отрывали. Пускай не будет похож на других и  живёт как может, с тремя ногами.
Четыре уха? Тоже хорошо. Пускай остаётся четырёхухим!
Здесь каждый кусочек янтаря сам выбирал, что хочет.
– Мне мельхиоровый воротник!
– А мне деревянную рамочку!
– Ну, а тебе серебряную цепочку.
И обыкновенный янтарь вдруг так поворачивался, что все удивлялись:
– Смотрите – какой красивый!
– Здесь работают художники, – сказал Крот, – которые делают не только украшения. Они создают человеческие свойства. Видишь вон ту куклу?
Я увидел соломенную куклу. В пупке у неё сиял янтарь.
– Это Хвастливость, – сказал Крот.
Когда мы уходили, Крот разрешил мне выбрать то, что я хочу взять с собою из янтарной сказки. Я, признаться, выбрал Любовь.
Это такой странный камень, что я не могу описать или нарисовать его.
Но когда я взял его в руки, показалось – он запел далёким голосом моей мамы. Когда я уже полз обратно и остановился передохнуть, вдруг почувствовал: на меня кто-то смотрит. Это был мой янтарь. Мне стало хорошо и легко, потому что так смотрели люди, которые любили меня.
Я вылез из норы – янтарь мой внезапно исчез и засиял вдали, как звезда. И я сразу узнал его. Среди тысяч звёзд я всегда узнаю свою.
Вернувшись домой, я положил его на стол, и мне никогда не бывает с ним скучно.
В новогоднюю ночь он горит бенгальской свечой, по вечерам пахнет сосновыми цветами.
Порою он разговаривает со мной. И если я устал, он найдёт слово, от которого уходит усталость.
Когда приходит ко мне неважный человек – янтарь мой меркнет, а уж если хороший придёт – оживает янтарь и сияет так, что у меня сердце кружится и глаза становятся тёплыми.
Мне хорошо и легко жить с моим янтарём.
А Крота-то моего я больше не видал. Видел разных кротов, но того, с янтарным зубом – крикс-крикс-крикс! – не видал.
Если встретите его, не бойтесь, смело ползите с ним, и он приведёт вас в янтарную сказку. А может, в другую.
Всё равно мы все ещё встретимся.
Может быть, в цветной сказке, а может быть, в сказке запахов. А может быть, в той сказке, где ветер шумит в листве и море бушует?
Сказок ведь очень много, и они никогда не кончаются.

Перевод с латышского Юрия Коваля

Имант Зиедонис

Эпифании

Наденьте рубашку белую и пишите утром.
Пишите в юности, мало кому удаётся чувствовать и любить до последнего дня.
Наденьте рубаху белую и копайте землю.
Наденьте рубаху белую и почистите своей
матери туфли.
Наденьте рубаху белую, когда нет гостей у вас в доме. Останьтесь один. Радуйтесь
сами себе.
«Когда остаюсь один, чувствую себя бесконечно взволнованным, будто попал внезапно в общество людей выдающихся, красивых и знаменитых»,  –  так сказал какой-то мудрец.
Наденьте рубаху белую, пока вы молоды, для неё пишите, для молодости.
Она приходит с бабочками в косичке. Она сопрано из школьного хора. На ней белые туфли.
Что-то случилось. Что-то произошло с ветвями орешника.
Вот ты ударил, и жёлтой пылью дымится орешник. Случалось ли это прежде?
Перед солнцем, перед солнцем падал ли ты на колени? Я, дерзновенный язычник, падал
перед ним на вершине белой, среди ветра и снега, и солнце горело в глазах моей милой
возлюбленной.
О великое солнце, будь благодарно моей матери и отцу моему, которые меня наделили любящим сердцем. Будь благодарно матери и отцу её.
Руки у нас тёплые, друг друга мы разбудили, друг друга мы пожалели, зрячими стали.
Сколько времени это продлится? Долго ли будем зрячими? Покуда Григ наигрывает о Сольвейг, покуда не закончит – до той лишь минуты? Покуда лососи поднимаются против теченья Амура, чтобы мелькнуть в ручьях уссурийских и оставить икру золотую в песке – до той лишь минуты?
Твои пальцы прозрачны, я вижу сквозь них и солнце, и кровь пульсирующую. Золотая икра и серебряные лососи в крови твоей.
Сколько это продлится?
Наденьте рубаху белую, покуда вы молоды.
Копайте землю. Так копайте, как никто до вас не копал.
Всё живущее жаждет тепла. Но не каждому дано чувствовать и любить до последних
дней своих.
Ваши руки теплы, у кого-то руки замёрзли.
Кто к кому приблизится первым?


Ради бога, не обещай мне ничего большого.
Не надо. Вот маленький спичечный коробок – в нём я живу.
Можешь взять свои вещи и перебраться ко мне. Если мир начнёт отрицать нас, подавляя своим величьем, мы попросим Адама и Еву, чтобы они нас не производили на свет.
Вот маленькое колечко – в нём я живу.
Я кладу его на камень и сам сажусь посредине.
Можешь взять свой бинокль и перебраться ко мне. Присядь со мной рядом в середине кольца и оглядись вокруг. Не наши ли с тобой имена написаны там, на горизонте?
Но перед тем, как перебраться ко мне, обещай мне, что ты не притащишь с собой ничего
большого. Оставь эти большущие туфли, которые то и дело натирают ноги, и эту большую
планету оставь за нашим кольцом, здесь ей не место.
Вот эта крохотная мысль, не дающая мне покоя – о прахе и пыли, в которые должен я вдохнуть моё дыханье, о маленькой жизни в маленьком этом кольце.


Жить могу только в треугольнике.
У треугольника есть характер. Характер треугольника мне нравится несравненно больше, чем характер других.
Челевечество извечно мыслило треугольниками.
Вера, Надежда, Любовь.
Было у отца три сына.
Две родные дочери и падчерица.
Плывут по морю три ласточки.
Три загадки отгадать, три подвига совершить.
«Три вещи – хорошие вещи», – говорит пословица.
У дракона три головы.
Тридевять земель…
Жуткая и прекрасная мозаика мировых треугольников.
Мне по душе и формы такой не имеющие, формы без линий и без границ – расплывающиеся очертания дыма и расплывшиеся буквы на листке бумаги, который промок под дождём, болтовня просто так, ни о чём.
Мне нравится бродить по текущим пескам, по разговорам в гостях, по осенней грязи, где следы размываются и исчезают.
И всё же всегда возвращаюсь в треугольник, словно к себе домой.
Как известно, треугольник – это фигура, образуемая тремя прямыми, соединяющими три точки.
У каждого из нас имеется несколько треугольников, в которых мы существуем.
Скажем –

  Есть и другие. В них живу я. За них отвечаю.
Я даже плачу им – им, являющимся столпами моего треугольника. Плачу своим достоинством,
своей любовью, своими нервами.
Конечно, ему, третьему, я с удовольствием заплатил бы ножом. Или презреньем. Но я понимаю, что он и тут закономерен. Ему тоже положено быть, ибо система треугольников вечна и непреложна.
И у него, наверно, тоже существует свой треугольник, в одном из углов которого значусь и я, соответственно именуясь Он (Тот, Другой).
Я стараюсь понять и осмыслить свои углы, порою мучительно, а всё же стараюсь.
И думаю, так мне кажется, что сам, по своему желанью, могу выбирать треугольники, которые мне по душе.
Вот треугольник, наиболее для меня удобный, с наиболее устойчивым и стабильным третьим углом.

  Здесь мне легко дышится. Это самый творческий треугольник на свете.
Треугольник – наиболее устойчивая форма существованья, ибо он неделим (двухугольников не существует!).
Мноугольники можно разделить – на треугольники.
Четырёхугольник делится на два треугольника диагональю:

  Этот четырёхугольник я заселять отказываюсь. За него я не отвечаю и отвечать не желаю. Я принимаю только один из его треугольников: Я – Она – Он.
Для чего моей матери находиться в том треугольнике, где находимся Я и Он (Тот, Другой)? Мать, несомненно, желает добра. Но, помимо желанья, всё усложняет и портит. Ибо она – это точка вне нас.
Люди невольно причиняют зло и себе и другим, когда, убегая из треугольника, ищут спасенья в четырёхугольнике (не призови четвёртого, ибо всё осложнится немыслимо!). Ибо у каждого
чктырёхугольника имеются две диагонали. Теперь начинает действовать и та – вторая:

  Мать, за меня заступаясь, у меня за спиной укоряет Её. Укоряет, бранит, поучает – матери всегда уверенны, что они правы.
Порой складывается и такой четырёхугольник: Я – Она – Он – Его Работа. Если провести диагональ Его Работа – Она, то мне снова и снова придётся выслушивать что-то о Его Работе.

Если Он поэт, то мне придётся терпеть Её восхищенье Его стихами.
Если Он дипломат, то Она мне будет рассказывать с упоением, что вот существуют же люди, которые даже грубость умеют сказать вполне элегантно.
Если Он хирург, то Она сама уже хочет стать хирургом.
Снова и снова Его Работа напоминает Ей ( а Она – Мне) о том, что существуют на свете люди с определённой, ясной и твёрдой линией воли.
А по сути Она уже мыслит по диагонали. Она уже в том, втором треугольнике: Она – Он – Его Работа.
В общем, Она уже прощается со мной. Это станет особенно ясным, если нарисовать.
Ну, а если провести диагональ из других углов, получается ещё нелепей:

Мне приходится думать о двух треугольниках сразу.
Его Работа…
Он уважаемый человек. Все уважают Его Работу. Я тоже уважаю Его Работу. Больше того – я взираю с почтением на всё, что Он делает.
Я взираю с почтением, а Она боготворит, и трудно сказать, где кончается благоговенье перед Его Работой и где начинается благоговенье перед Ним Самим.
Я должен быть снисходителен.
Но до каких пределов?
Должен ли я молча проглотить эту пилюлю?
И кто здесь вообще пилюля и кто кого проглотит?
О, мучительное неведение! Ощущение, что ты здесь лишний.
Нет, уж очень нестабильна эта фигура – четырёхугольник.
Когда люди говорят «надо выяснить отношения», это значит, что в многоугольнике ищут они треугольник.
Надо всё свести к треугольнику, ибо это самое удобное поле действия, самое простое – простое, как поле дуэли, за миг до рокового выстрела, когда остаются только три точки: Я – Он – Мой Секундант.
(Его секундант в этот миг для меня как бы не существует, ибо это чужой человек.)
Мой Секундант – последний живой мой друг в это мгновенье, он одновременно свидетель жизни и смерти.
Треугольник – простейшая жизнеспособная фигура. Линия является идеальным отношеньем между двумя точками, но она не жизнеспособна без третьей точки, находящейся вне её.
В отношеньях между людьми линии существуют лишь как части какой-то фигуры. Линия – это короткий отрезок счастья, но, увы, она раньше или позже начинает искать третью точку, чтобы
создать треугольник.
Я могу существовать только в треугольнике.
Когда я запутаюсь и заплутаю в орнаментах многоугольников, в кружевах иллюзий, в пене заимствований и перепевов – не бросайте мне спасательный круг, киньте мне спасательный треугольник!


Не ешь, о дитя моё, когда песню поют!
Никогда не ешь, о дитя моё, когда поют песню!
Там, в песне, чья-то душа маленькая умоляет, молит, она, может быть, проголадалась в это
мгновенье – не ешь, никогда не ешь, о дитя моё, когда песню поют.
Не пей, о дитя моё, не пей, когда песню поют. Иволга там поёт, дождинка просит, росинку у листьев выпрашивает – иволга там умоляет, молит, голодная она поёт, жаждой томима.
Мы народ едоков, о дитя моё, но ложку свою положи на стол, когда песню поют, положи свою ложку на стол, о дитя моё.
Не смотри, о дитя, что этот вот дядя ест, у него не учись – он давно уже слопал все песни свои, и уже отличить он не может картошку от песни.
Одни двери для ложки и песни.
Остановится ль ложка у рта твоего, когда песня поётся?
О дитя, возьми за руку ложку, в сторонку её отведи – первой песню пусти, о дитя.

Перевод с латышского Юрия Левитанского

Back to Top